Война юрисдикций в Украине

Либертарианцы не за Донбасс. Но и не обязательно за Киев. Либертарианцы вообще против террористов и всякого рода войн. Хотя конкретно эта ставит несколько любопытных теоретических диллем.

Сейчас в Украине происходит столкновение двух партий: ОАО «Евромайдан», действующей под брендом «Незалежная Украина» (известна по акции «Украина цэ Европа») и объединения ООО «ДНР» + ТНВ «ЛНР», продвигающего торговые марки «Новороссия» и «Донбасс». Читать далее

Реклама

Цель ясна, а путь извилист

Уже очень давно я собирался написать огромный пост или даже серию; и когда уже сел писать обнаружил, что тема даже не столько перестала быть актуальной, сколько никогда таковой не была. Поэтому пишу совсем на другую.

В либертарианстве… Нет, в вообще любой политической философии разной степени утопичности, выражающей идеи хоть сколько-нибудь оппозиционные реализуемым на практике, я наблюдаю два противоположных подхода, две стратегии перехода от государства к негосударственному или пост-государственному обществу. Эти две стратегии легко соотносятся со способами изменения (не разрушения) государства: «сверху», через реформы и «снизу», через революции. Соответственно предлагается государство «улучшать» или «ухудшать».

Очевидно, что на данном этапе было бы самоубийственно пытаться уничтожить государство сразу такое, какое оно есть. Качественный переход от государства к анархичному или анархоподобному обществу возможен лишь при достижении определённых количественных показателей. Разница между двумя подходами заключается в выборе показателей.

Воинствующие анархисты, в том числе анархо-капиталисты выбирают путь «ухудшения». К ним же относится сторонник экстерриториальных государств Laxy Catal. Эта категория приветствует любые проявления деградации, рост коррупции, государственных долгов, политические и экономические кризисы, рост налогов при ухудшении качества государственных услуг, постоянные гонения на права и свободы с возникновением политических заключённых и «узников совести».

Эта стратегия опирается на идею о том, что лишённое прав и свобод население, устав от лжи и воровства гос.чиновников, в едином порыве свергнет тиранию и силой откроет путь к свободе.

При этом, такой подход не противоречит либертарианской идее о неинициации насилия, т.к. революция в данном случае будет являться ответом на явное или скрытое насилие со стороны государства.

Государство нельзя «улучшать», считают они: тогда население станет сытым, довольным, будет благодарно государству и не станет приветствовать его демонтаж. В отсутствие законодательных, судебных или административных рычагов («ухудшатели» не идут во власть, не пишут законов, не становятся чиновниками, судьями), основным оружием ухудшателей становится пропаганда. Помимо распространения своих идей, сторонники этой стратегии  бойкотировать выборы, занижая явку и делегитимируя власть, а также отказываться от либеральных реформ. Расследование и огласка коррупционных дел в стиле «РосПил»а способствуют укреплению имиджа государства как главного врага. Попытки борьбы с коррупцией описываются как смехотворные и нелепые по самой своей природе, а участие в выборах и официальной политике — как соучастие в преступлениях власти.

Их противниками, как правило, выступают минархисты, сторонники минимального государства, не собирающиеся ничего ломать и разрушать. Либертарианцы-минархисты приветствуют участие на выборах всех уровней и стремятся проникнуть во власть, чтобы через реформы уменьшить государство, вытеснить его из экономики и социальной сферы.

Однако некоторые анархисты считают, что до определённого момента им с минархистами по пути, а полная приватизация государственных функций и ликвидация централизованного государства, обладающего территориальной монополией на власть — это логическое продолжение минархистских реформ.

С точки зрения стратегии «улучшения», общество, стремительно приобретающее всё больше свобод и лишающееся «рабских оков» более расположено к окончательному отказу от атавизма под названием «государство». В то же время, угнетаемое население меньше склонно к уважению чужих свобод, частной собственности и человеческой жизни. Доведённый до отчаяния «ухудшением» государства народ склонен к насилию. При этом, история XX века демонстрирует также, что угнетённое население больше склонно к «левым» идеям социал-демократии, нежели к капитализму, опороченному Марксом и другими мыслителями. В тоже время, сытый, одетый и довольный гражданин охотнее понимает и принимает понятие права, необходимость свободы и недопустимость насилия.

Но даже если тотальное государство всеобщего блага рухнет под действием либеральных сил, это всё равно не гарантирует автоматического построения общества анархии и свободы. Политические и экономические кризисы 1991-1993 и дефолт 1998 произошли на фоне разочарования в коммунизме и левых идеях вообще, однако несмотря на это, на руинах прежнего государства возникло новое, более наглое, хитрое, злое. Увы.

В отличие от «ухудшателей», у сторонников это стратегии есть определённые шансы проникнуть во власть и заполучить реальные инструменты последовательного демонтажа государственной машины.

Проблема заключается в том, что в состоянии благополучия «улучшенного» государства у людей в действительности исчезают многие сильные стимулы, определяющие мотивацию на ликвидацию государства. От добра добра не ищут: «зачем чинить то, что и так работает?».

К тому же, у анархистов в этом направлении гораздо меньше союзников. Минархисты будут терпеть радикальных сопартийцев ровно до определённого момента. В этот момент истины, когда будет построено минимальное государство «ночной сторож», минархистам уже не нужна поддержка анархистов, а идея продолжать реформы в сторону уменьшения государства может быть воспринята как угроза достигнутому благополучию — и бывшие друзья моментально становятся врагами. Конфликт может возникнуть даже до того, как реформы начнут воплощаться: не тогда, когда станет нечего «улучшать», а когда появится сама возможность проводить реформы — в момент захвата власти. Тогда анархистам даже не придётся «мараться» властью — их до неё не допустят. Такое уже произошло в стане «левых», когда большевики, получив власть, развернули свой террор против бывших союзников.

Тем не менее, быть в оппозиции с минархистами легче, приятнее и безопаснее, чем с полицейским государством «всеобщего благосостояния» хотя бы потому, что меньше угроза получить дубинкой по голове, умереть в тюрьме среди других политзеков, или быть раздавленным русским бунтом против «ухудшенного» государства, бессмысленным и беспощадным.

Есть и третий, альтернативный путь: создание параллельного, параллельного общества без государства. Этот путь означает не политическую пропаганду и борьбу, а, наоборот, самоустранение из общественной политики и существование за пределами государственного контроля. При этом, изменение окружающего общества производится личным примером. Однако, помимо развития гражданских инициатив, создания НКО и фондов взаимопомощи, это также означает нелегальное, теневое существование, явный конфликт с государством, нарушение существующих законов. В эту практику сложно вовлечь широкие народные массы без достижения крайности в одной из двух стратегий. Если избрать этот путь в чистом виде, это означает отдать право решать, каким будет окружающий мир другим людям. Но лезть обратно в политику означает обнаружить себя, привлечь к себе внимание, что несёт в себе определённые риски.

В случае, если государство максимально «ухудшено», построение параллельной экономики происходит само собой — в этом участвуют даже те, кто никогда не слышал о либертарианстве — а многими людьми преступники (экономические и политические) могут даже восприниматься как герои и борцы с угнетением. В то же время, наказание за преступления может быть суровым, вплоть до высшей меры. В этой ситуации может быть великое множество мученников, однако при достаточно «ухудшенном» государстве, уход в подполье может стать единственной альтернативой рабству. С другой стороны, «всех не перевешают». И в какой-то момент теневое, подпольное общество — «Атлантида» Джона Галта —  может стать больше и сильнее государства, которое, в отсутствие рабов и дойных коров-предпринимателей, либо не сможет сопротивляться открытому бунту, либо само развалится от кризисов и внутренних противоречий. К сожалению, и в истории, и в фантастике новое общество часто наследует болезни старого, и вместо тотального государства мы получаем менее тотальное, с добрыми ребятами во главе — но всё же государство.

В случае максимально «улучшенного» государства сложно представить, например, уход от налогов, как что-то благородное и честное. Однако при наличии больших свобод и возможностей, предприниматели смогут составить конкуренцию государству даже в тех сферах, которые минархисты ему оставят — и чем «меньше» будет государство, тем меньше необходимости в нём будет. А на определённом уровне ЧОПы и страховые компании смогут реально сопротивляться госмонополии, в том числе и в открытую: уже сейчас бюджеты многих банков и таких корпораций как Microsoft позволяют им содержать целую армию охранников и при желании, полиция и даже армия далеко не всякой страны сможет совладать с такой армией, решись она перестать платить налоги или заняться нелегальным бизнесом. «Маленькое» государство потому проще уничтожить, что оно «маленькое».

Всё это в той или иной степени является идеализмом и умозрительной теорией. У последователей обеих (или всех трёх) стратегий одинаково мало шансов достичь желаемого — но это не значит, что к этому нельзя стремиться.

P.S. Я, как давний пацифист и сторонник мирных, ненасильственных путей, возлагаю определённые надежды на стратегию «улучшения». С другой стороны, знаменитый мирный протест Ганди стал возможен только благодаря «ухудшенному» государству. В любом случае, наибольшую роль я отвожу просвещению: чтобы в условиях хоть «улучшенного», хоть «ухудшенного» государства люди могли выбрать свободу и сделать к ней шаг, они должны знать, что из себя собственно представляет эта свобода и какие шаги для неё необходимы.

В общем, мне есть о чём ещё поразмышлять

P.P.S. Естественно, если вдруг здесь окажутся сторонники/противники того или иного пути, буду рад нарастить пост дополнениями и исправлениями. Пока здесь сугубо моё видение ситуации

Бросай кольцо и фильм закончится

Убив дракона, сам становишься драконом.

Дракон охраняет несметные сокровища — сокровища, созданные и накопленные кем-то, не драконом. Но дракон отнял их у законного владельца, а то и съел беднягу. А ещё он иногда вылезает из своей пещеры (или это замок?) и крадёт скот или красивых девственниц. Дракона можно убить — он силён, но не бессмертен. Но мало кто хочет этим заниматься? Зачем? Ну, крадёт он у нас по корове в месяц, больше же не берёт — зачем злить?

Хотя всегда найдётся тот, кто таким положением недоволен — он или сам убъёт дракона или подымет остальных на революции против тирании крылатой твари. Однако даже если ему удаётся победить чудовище, ему не удаётся победить  царящий в головах людей закон: в пещере должен быть дракон.

При монархии сокровища принадлежат одной династии драконов, пещера переходит от отца к сыну, пока какой-нибудь наглец не прервёт династию. При республике драконов выбирают жители окрестных деревень — они, конечно, стараются выбрать такого, чтобы требовал поменьше девственниц, но и не пускал чужих драконов или рыцарей соседних государств.

Никто не может представить жизни без дракона.

Поэтому никто не любит охотников за драконами. Зачем они вообще лезут в эту пещеру?

Если ты охотишься за сокровищем, то ты изначально мало чем отличаешься от дракона. Но есть честные храбрецы, которые только хотят убить чудовище, которое разоряет их родные земли. Но тогда они не знают, что делать с богатствами. Конечно, можно раздать их беднякам, но.. стоит ли? Ты столько трудился, рисковал жизнью, чтобы убить змея, разве ты не должен быть награждён? А даже если тебе всё сокровище не нужно — разве будет разумно просто выбросить его на ветер? Может, стоит распорядиться им рационально, составить план, назначить ответственных. Даже если в конечном счёте все эти сокровища принадлежат простым людям — хотя бы в качестве платы за съеденных коров и девственниц — нужно сперва научить этих людей принципам добра и справедливости, а так же простым навыкам управления финансами. Чтобы они не пропили всё в первый же день или не потратили богатства во зло другим, а применили их разумным образом. Ну и так далее. Даже имея исключительно благие намерения, наш герой, снедаемый сомнениями, временно поселяется в пещере. Он использует богатства ради общего блага. И он ждёт, пока люди не станут лучше, чем они есть, потому что этим людям нужен дракон. Временно. Он и не замечает, как сам на самом деле становится драконом — уже навсегда — и как со всех концов света к его пещере тянутся новые герои, желающие победить зверя.

Конечно, он может убить дракона и тут же уйти из пещеры. Однако велика вероятность, что её займёт кто-то другой.

Каков же ответ? Как остановить появление новых драконов? Основанные на архетипе убил-дракона-стал-драконом мифы, сказки и легенды, как правило, не подсказывают выхода из этого замкнутого круга.

Но такую подсказку всё же можно найти одной популярной сказке с похожими мотивами. Создатель этого произведения не любил каких бы то ни было аллегорий и я не берусь рассуждать о его политических взглядах. Но часто автор вкладывает в своё произведение больше смысла, чем намеревался и чем больше смыслов в нём можно найти, тем больше его «срок годности» (а речь пойдёт о шедевре современной английской литературы).

Есть кольцо. Оно даёт обладателю великую власть. Эта власть может быть использована для великих дел и для мелких, осознанно и совершенно нечаянно. Обладатель может использовать эту власть на благо — накормить голодных, исцелить больных. Он может использовать его во зло. Это кольцо изначально создавалось для того, чтобы творить зло. И, несмотря на все старания и самоконтроль, оно в конечном счёте захватывает разум хозяина. В отличие, от сокровищ дракона, это кольцо символизирует не богатство, а власть, в том числе, власть государственную.

Толкиен, совсем не имея ввиду политику и государство или что либо подобное, описал единственно верный метод обращения с государственной властью, попади она в руки честного человека: сбросить её в кипящую магму — и дело с концом. Всё, что было сказано им относительно Кольца Всевластия, насколько могущественно оно, о возможности использовать его во зло и во благо и о его тлетворном влиянии на обладателя — всё тоже самое применимо и к государственной власти. Да, государство действительно может служить добру и справедливости. Да, к власти действительно могут прийти честные люди, которые не будут пользоваться властью в корыстных целях. Но какова вероятность такого исхода? И сколько времени пройдёт, прежде чем честный человек с благими намерениями превратится в алчного дракона?

К сожалению, в книгах профессора нет наглядного примера развращения мудрого человека властью — мудрые предпочитают даже не прикасаться к кольцу. Голлум — это маленький человечек, развращённый кольцом скорее как сокровищем наподобие тех, что охраняют драконы — истинной силы кольца он не знал. Косвенно таким примером можно считать Сарумана, хотя сам он кольцом никогда не обладал и его предательство не может считаться образцовым превращением в дракона. Тем не менее, на протяжении всего «Властелина колец» автор предостерегает читателя: кольцо обладает огромной силой, но как бы ни был силён соблазн этой силой воспользоваться, её источник лежит в зле и лишь к злу может принести эта сила.

Но самым ценным являются не опасения и предостережения автора по поводу кольца, а совет по правильному его применению: бросить в жерло вулкана Ородруин, где оно было выковано.

История человечества революцию за революцией демонстрирует, как смена правителей не меняет суть власти; что без разницы, захватил ли тиран власть силой, получил в наследство или был избран демократическим большинством; и даже не имеет значения, правит ли он ежовыми рукавицами или целует детей в живот. Добрый или злой, дракон — это всегда дракон, и он всегда будет питаться племенными быками и красивыми девственницами. Поэтому так важно не только и не столько убить дракона, но и разрушить волшебную пещеру с проклятыми сокровищами и следить за тем, чтобы в округе не возникало подобных пещер и никто не позволял себе грабить и убивать. А дракона не обязательно даже убивать — во-первых, с живым драконом не получится завладеть сокровищами и будет сложнее самому стать драконом; а во-вторых, дракон, которому не дают грабить@убивать, вскоре сам умрёт от голода. Главное — уничтожить кольцо всевластия пещеру и проклятые сокровища.

Ведь иначе, убив дракона, сам станешь драконом.

А тогда зачем ты вообще полез в эту пещеру?

Частная собственность как право человека на труд и продукты своего труда

Центральный догмат либертарианской церкви, главная аксиома капиталистической теоремы и самый острый камень преткновения между индивидуализмом и коллективизмом — это институт частной собственности.

В соответствии с учением Джона Локка, каждый человек обладает правом на самого себя. Это право никем не даётся — оно существует объективно, коль скоро человек сам управляет своим телом и разумом.

В какой-то мере, разум и тело тоже управляют человеком. Человек не может игнорировать потребности своего тела в пище, воде и воздухе, он испытывает потребность в комфорте и безопасности; социальная сторона его природы заставляет искать общения с себе подобными, устанавливать связей и определять своё место в системе взаимоотношений; а любопытный разум требует знаний и желает творчества.

Эти потребности возникают неосознанно, бессознательно. Но именно сам человек, его сознание определяет, какие потребности следует удовлетворять в первую очередь, и каким образом это делать. И только он несёт ответственность за свои поступки.

На это можно возразить, что человек — это животное, контролируемое инстинктами. Тело и разум, сознание и подсознание взаимозависимы, т.е. влияют друг на друга. Неудовлетворённые потребности, подавляемые желания, негативные эмоции могут оказывать давление на наши решения. Но доказано и то, что человек способен контролировать своё самочувствие и эмоции волевым усилием. Кто-то умеет это делать инстинктивно — у них от рождения высокий эмоциональный интеллект (коммуникативная компетентность). Другие способны развить это качество в себе, так же, как одни накачивают мускулатуру, а другие поддерживают высокий уровень относительного интеллекта (IQ). Но человек может никак не развиваться — не раскрывать свои сильные стороны, не подтягивать слабые. И это тоже его выбор, его ответственность.

Единственный доступный человеку способ удовлетворения его потребностей — это труд. Труд — это целесообразная, сознательная деятельность человека, направленная на удовлетворения потребностей индивида и общества. Пока нас интересуют только потребности индивида — и они удовлетворяются трудом. Исключение может составлять разве что потребность в пассивном отдыхе — она удовлетворяется отсутствием какой-либо деятельности вообще, но создание условий для отдыха тоже осуществляется через труд.

Труд, как и любая другая деятельность производится человеком с помощью его тела (физический труд) и разума (умственный, интеллектуальный труд). Хотя игра, художественное творчество и управление деятельностью других людей часто осуществляются посредством эмоций, выбор эмоций и контроль над их применением осуществляется посредством разума, поэтому игра, творчество и управление — это формы интеллектуального труда.

В той же мере, в какой человек имеет право на самого себя, на своё тело и разум, он имеет право и на продукты своего труда. Во-первых, потому что труд неразрывно связан с телом и разумом человека. Во-вторых, потому что иначе потребности человека не удовлетворяются; без удовлетворения потребностей тело и разум человека разрушаются, а его право на них ограничивается — его владение разрушается, он не распоряжается им в полной мере и не в полной мере им пользуется. Конечно, тело и разум стареют, слабеют и разрушаются естественным путём, потому что такова их природа, однако любое внешнее влияние, ускоряющее эти процессы нарушает право человека на самого себя. В итоге, тело и разум человека — причина и следствие его труда, без человека нет труда, а без труда нет человека. Поэтому если человек имеет право на самого себя, он имеет равнозначное право на свой труд.

Окружающая нас действительность нам не принадлежит. Она не принадлежит никому. В отличие от человеческого тела, нет никаких предпосылок и оснований для того, чтобы индивид или коллектив могли присвоить себе права на природные ресурсы. Как, собственно, нет никаких оснований не присваивать — пользуясь природными ресурсами, человек не нарушает ничьих прав. Отдельно стоит вопрос о правах животных — сторонники этого понятия считают, что у животных есть права на их тела и продукты их труда аналогичные правам человека. Сейчас этой проблемы мы касаться не будем.

Когда человек осуществляет труд, он использует ничьи природные ресурсы и преобразует их в результаты своего труда. Природный ресурс, на который человек воздействовал своим трудом, так или иначе отличается от ресурса, на который человек не воздействовал. Степень этого различия зависит от объёмов труда. От степени этого различи зависит и степень удовлетворения потребностей человека. Чтобы сорвать дикорастущее яблоко много ума и сил не требуется, а на одних ранетках долго не протянешь. Чтобы набрать яблок, отвезти их в дальний край, где таких фруктов и не видали никогда, нужно приложить более значительные умственные и физические усилия, а в результате обмена можно уже удовлетворить самые разные потребности, в том числе и потребности других людей в яблоках. Чтобы отобрать самый плодовитый сорт яблок, организовать его регулярное размножение и сбор урожая для дальнейшего распределения в различные уголки мира человечеству потребовались умственные усилия нескольких поколений (выраженные в знаниях), умственные и физические усилия сразу нескольких людей (образующих организацию), а в результате удовлетворяется целый комплекс потребностей огромного числа людей — как потребителей — покупателей яблок, так и членов коллектива, выращивающего и продающего эти яблоки.

Таким образом, индивид, его тело и разум, осуществляемый им труд и продукты этого труда являются частной собственностью индивида. Частная собственность является объективным явлением, непосредственно связанным с природой человека. Право собственности на себя, своё тело и разум, труд и его продукты является врождённым и неотъемлемым правом каждого индивида.

Коллективисты с этим категорически не согласны.

Одни коллективисты оспаривают права собственности на природные ресурсы. Они заявляют, что каждый человек в равной степени владеет всеми природными ресурсами. Иначе говоря, каждый обладает правом на долю этих ресурсов. Мало того, что в отличие от права человека на самого себя, безусловное право человека на природный ресурс не имеет никаких очевидных и не очевидных оснований. Такой подход также означает, что при увеличении общего числа людей, доля прав каждого из них уменьшается. При таком подходе людям становится невыгодно размножаться, а наиболее богатым становится последний человек на земле. Именно такое понимание прав больше всего провоцирует насилие — вместо того, чтобы преобразовывать природные объекты своим трудом, люди начинают насильственную борьбу за пустое, непродуктивное обладание ими.

Другие коллективисты оспаривают права собственности на труд. Они утверждают, что труд и продукты труда каждого человека в равной степени принадлежат всем людям, всему обществу. Но мы уже убедились, что труд человека и есть сам человек — без человека нет труда, без труда нет человека. Значит, каждый из нас обладает долей на каждого из нас. Любой человек обладает правом на одну семи с половиной миллиардную долю любого другого человека. При этом право на него самого поделено на семь с половиной миллиардов равных долей. И ему из этих семи с половиной миллиардов принадлежит только одна часть. А то и вовсе ни одной. Каждый раб всех и владелец каждого. То есть постулируемое в самом начале этой статьи прав человека на самого себя нарушается полностью — или почти полностью. Человек почти не имеет прав на себя, на своё тело и разум, на продукты своего труда. Любой может сказать, что ему делать и как поступать. А что если один собственник требует от него одного, а другой другого? С одной стороны, он сам владеет одной семи с половиной миллиардной долей на себя, поэтому может поступить так, как того требует один из других членов общества, а может поступить по-своему. С другой, он не может поступить не нарушая права первого или второго собственника или свои собственные. Кроме того, что такая ситуация в принципе является абсурдной, она к тому же приводит к постоянным конфликтам в связи с непрекращающимся нарушением чьих-либо прав.

Признавая право собственности человека на самого себя мы избегаем очень многих конфликтов — как минимум, мы избегаем ссоры со здравым смыслом.

Труд не обязательно связан с непосредственным производством товаров или услуг. Он в первую очередь должен удовлетворять потребности индивида. Посредством игры, творчества, образования, общения удовлетворяются многие потребности человека без создания товаров или услуг — можно сказать, что человек оказывает услуги самому себе.

Но также человек может удовлетворять не только свои потребности. В том же общении удовлетворяются социальные потребности сразу нескольких, минимум двух индивидов. Как уже сказано в приведённом выше определении труда, он может удовлетворять не только потребности индивида, но и потребности общества — других людей.

При этом человек может удовлетворять лишь потребности общества без удовлетворения своих потребностей. Если человек добровольно соглашается на такой труд, скорее всего какие-то потребности всё-таки удовлетворяются, просто этот человек не отдаёт себе в этом отчёт. Это может быть потребность в общении, самоутверждении, творческой самореализации. Если же не происходит удовлетворения никаких потребностей, человек вскоре прекращает этот труд. Если не прекращает, скорее всего речь идёт о принуждении, являющимся нарушением его прав на себя. Кто-то присваивает эти права себе и реализует их — это называется насилием, но об этом позже.

В связи с врождёнными различиями, о которых говорилось в начале, один человек что-то делает лучше, чем другой, а что-то хуже. Людям не обязательно самим удовлетворять свои потребности, если это могут сделать за них другие гораздо лучше, быстрее и с меньшими затратами ресурсов. Это называется разделение труда. Чтобы это не имело форму насилия, в обмен на удовлетворения своих потребностей, человек удовлетворяет потребности других индивидов. Это называется обмен. Иногда индивиды объединяют свои знания и усилия для повышения эффективности труда. Это называется кооперация.

Примеры, когда удовлетворение потребностей одного индивида непосредственно и одновременно связано с удовлетворением потребностей другого, как в случае с общением на равных, очень редки. Чаще всего между ними находится определённый промежуток времени. Кроме того, если один человек может непосредственно удовлетворить потребности другого, это не значит, что тот может сделать тоже самое. Возможно, он хорошо удовлетворяет какие-то потребности, но не те, что в данный момент испытывает первый индивид. Необходимо отсрочить удовлетворение потребности, которую удовлетворяет второй индивид, удовлетворение потребности первого перепоручить другому. Хорошо, если все трое являются членами одной семьи или какой-либо другой малой группы. А что если потребности первого удовлетворяет единственный в округе специалист, не особо доверяющий людям и не согласный удовлетворять их потребности просто так.

Для этого используется универсальный инструмент обмена — деньги. Деньги — это эквивалент потребностей, удовлетворённых или удовлетворяемых в будущем. Объём денег или число денежных единиц, которые индивид готов заплатить за удовлетворение своей потребности и насколько он оценивает возможности других эту потребность удовлетворить — это эквивалент его потребности в понимании покупателя. Число денежных единиц, которые индивид требует за свои продукты труда — это то, как он оценивает значимость потребности покупателя и возможности своего труда в их удовлетворении, т.е. это тоже эквивалент потребности, но уже в понимании продавца. Как только два разных понимания сходятся, совершается сделка — добровольный обмен эквивалента потребности на её удовлетворение.

Таким образом, индивид может использовать свой труд для удовлетворения своих потребностей через удовлетворение потребностей других людей. При этом индивиды, пользующиеся его трудом не обязаны удовлетворять его потребности сразу, если у них нет такой возможности — они могут отложить это во времени или переложить на другого индивида посредством оплаты деньгами. Что особенно важно, индивиды при этом не зависят от возможностей того или иного индивида удовлетворять их потребности. Они могут свободно выбирать, кто будет удовлетворять их потребности, а чьи потребности будут удовлетворять они.

Кроме денег, существует другой способ регулирования отношений между индивидами. Это договор. Договор — это соглашение между двумя и более сторонами. Сторонами могут выступать как индивиды, так и группы коллективов, организации — юридические лица. Участники соглашения прописывают взаимные права и обязанности. Участник имеет право заключать договор и действовать в соответствии с его условиями. Участник обязан соблюдать условия договора, ведь их нарушение означает нарушение прав остальных участников.

При этом условия договоров могут быть разными, они могут постулировать обмен результатами труда, регулировать процесс совместного труда и даже предусматривать передачу прав собственности на любую частную собственность участников. Многие договоры начинают действовать с момента подписания всеми участниками или возникновения описанного в договоре события. Иногда чтобы договор вступил в действие, необходимо достаточно, чтобы один из участников начал совершать регулируемые договором действия — это может считаться выражением его согласия с условиями договора.

На практике возможны даже договоры о рабстве, когда один индивид добровольно передаёт себя в собственность другому. В теории, однако возникает противоречие, когда желания и стремления раба меняются — тогда, с одной стороны, выполнение договора осуществляется другим участником (или участниками) насильно,с другой — раб сам заключил такой договор. В этом случае договор будет расторгнут и после расторжения на участников не будут распространяться его действие и раб станет свободным. Однако с инициатора расторжения, нарушившего права других участников, за это нарушение другие участники могут затребовать компенсацию в соответствии с условиями договора, либо, если договор не устанавливает платы за его расторжение, в соответствии с принципом справедливости.

Любое нарушение прав собственности индивида на самого себя, свой труд и продукты своего труда называется насилием. Убийство или ранение человека — нарушение его права на самого себя или свою часть. Грубость и эмоциональное давление можно отнести на причинение эмоционального урона его разуму. Насильственное принуждение так же является нарушением прав человека на себя и свой труд. Воровство — это нарушение права человека на продукты его труда. Грабёж — это совмещение принуждения и воровства, когда человека принуждают отказаться от части своих прав, нарушить их.

Существуют и менее очевидные нарушения. Нарушение договора — это нарушение воли одного из участников, нарушение его прав и, соответственно, тоже является насилием. Ограничение выбора — это форма принуждения. Хотя один умный человек сказал, что выбор есть всегда, просто нас не всегда удовлетворяют предложенные варианты. Налоги — это форма грабежа. В обмен на часть продуктов своего труда (или денег, как используемого при обмене эквивалента этих продуктов) человек не получает удовлетворения своих потребностей. Предлагается считать налогообложение формой обмена части продуктов труда на государственные услуги, однако такой обмен не является добровольным, не относится к распоряжению или пользованию этими продуктами. Нельзя не платить налоги, защищая своё право на продукты труда, не становясь преступником — т.е. существует насильственное принуждение или угроза такового.  Нельзя выбрать другого изымателя налогов, удовлетворяющего потребности индивида, либо можно но лишь при смене территории местонахождения, т.е. выбор ограничен существованием монополиста, присвоившего себе определённую территорию.

В последней статье про социал-дарвинизм я опустил возможность использования грубой физической силы в качестве конкурентного преимущества и способа приспособления в естественном отборе. Мы выяснили, что применение грубой силы одним индивидом для воздействия на другого является насилием. Человек не имеет права совершать насилие, поскольку это означает нарушение прав других людей. Что происходит, если один индивид нарушает права другого?

Любой человек, владея, пользуясь и распоряжаясь собой может форсировать осуществление своих прав при возникновении необходимости. Если у него насильно отнимают продукты его труда, он может насильно их себе вернуть. Если часть его собственности была уничтожена, он может потребовать восполнения этой части, либо уничтожить соразмерную часть собственности нарушителя его прав.

Таким образом, человек изначально не имеет права применять насилие против другого. Однако, если его права нарушены, он может нарушить соразмерные права другого. Соразмерность, во-первых, означает, что один не может нарушать права другого больше, чем тот нарушали его права — это принцип справедливости. Во-вторых, он не обязан нарушать права другого тем же способом. Если человеку сломали руку, он может сломать руку обидчику — а может затребовать с того денежную компенсацию. Деньги в данном случае выступают эквивалентом нарушенных прав или эквивалентом потребностей, которые из-за нарушения прав не могут быть удовлетворены.

Кроме того, никто не обязан заниматься выяснением отношений с обидчиком самостоятельно. Он может поручить эту работу тем, кто лучше умеет с ней справляться. Подробно с этим я предлагаю ознакомиться здесь и здесь — мне показалось, что автор пишет весьма доступно. А также обращаю внимание на некоторые мои замечания в этой статье.

При оценке нанесённого вреда индивиды могут быть необъективны, и, в отличие от повсеместного удовлетворения потребностей, цена нарушения прав не является устоявшейся в результате постоянного взаимодействия предложения и спроса. Преступник оценивает своё правонарушение как незначительное, пострадавший — как самое преступление против человечности. В отличие от рынка потребностей, где в конечном на каждую цену найдётся свой покупатель и свой продавец, здесь возникает конфликт.

Самостоятельно, не нарушая прав друг друга, индивиды этот конфликт решить не могут. Однако они могут призвать третьи лица, которые примут решение за них — третейский судья или коллегия присяжных. Чтобы это решение не нарушало прав ни того ни другого участника конфликта, лица, принимающие такое решение, должны удовлетворять обоих. Конечно, нарушитель может отказывать всем предлагаемым кандидатурам, но тогда судью ему навяжут, нарушив часть его прав в качестве частичной компенсации прав, нарушенных им. Кроме того, у него имеется возможность оспорить решение суда с другим судьёй. Такие тяжбы могут длиться долго, но наиболее объективным считается принцип двух решений. Если два суда приняли два разных решения, эти решения рассматривает третий суд и тогда из трёх случаев, в двух решение совпадает — оно и будет считаться законным. Если второй суд поддержал решение первого, созыв третьего будет лишним.

Предложенная схема не вытекает непосредственно из самой природы права собственности и является дискуссионной, хотя на мой взгляд, её правомочность очевидна. Но этом моё субъективное мнение (пусть оно и совпадает со мнением многих исследователей либертарианского права). Объективным является утверждение, что сами по себе права собственности являются не источником, как считают коллективисты, а решением большинства конфликтов. Единственный род конфликтов вокруг прав собственности связан не с их соблюдением, а с их нарушением, и решается вполне цивилизованными методами. При этом в либертарианском обществе также существует угроза наказания

Кстати, судьи и присяжные, совершая суд, удовлетворяют потребность людей в справедливости, а защищая частную собственность защищают возможность удовлетворения потребностей. Принятие решения по обсуждаемому в суде делу — это сложный интеллектуальный труд. И этот труд должен быть оплачен эквивалентом потребностей — деньгами. С одной стороны, в честном суде заинтересованы оба участника конфликта. С другой, при нарушении прав собственности, преступник своими действиями создал ситуацию, когда потерпевшему потребовались услуги судьи. В любом случае угроза наказания становится более серьёзной, а обжалование решений суда имеет смысл лишь в искренней уверенности подсудимого в своей невиновности, поскольку иначе он только увеличивает своё наказание.

Ещё один аспект прав собственности, оспариваемый коллективистами, относится к наследственному праву. Действительно, с какой это стати какие-то люди наследуют несметные богатства, не проработав и дня, не удовлетворив ничьей потребности?

Для начала, наследники изначально действительно не имеют никаких правовых оснований для получения наследства. Равно как и никто другой. Например, что происходит, когда умирает человек, не имевший ни детей, ни внуков, ни братьев и сестёр, ни вообще какого-нибудь оставшегося в живых родственника? Его богатства, удовлетворяющие потребности товары или денежные эквиваленты потребностей — они становятся ничьи, возвращаются в природное состояние, где их может взять и использовать любой. Государство или общество не имеют никаких твёрдых прав на собственность умершего.

Но как правило у людей есть наследники. Почему они получают наследство? Вовсе не потому, что они имели на него какое-то право. Потому, что это право имел первоначальный собственник. Индивид, обладая правами на себя, свой труд и продукты труда волен распоряжаться ими как угодно,в том числе, передать эти права другим людям. Эта передача происходит и во время обмена, торговли. Назначая наследников, индивид не получает никаких прав взамен. Но вряд ли речь идёт о насилии, ведь индивид удовлетворяет определённые свои потребности — он обеспечивает своих любимых необходимой поддержкой, он гарантирует своим сбережениям достойное применение или просто развлекается, назначив наследником кого угодно кроме нелюбимых родственников. Наследники обладают правами только потому, что их завещатель наделил их этими правами — а ведь он может отдать эти деньги на благотворительность или завещать все богатства своему дворецкому. При этом, наследник вправе отказаться от наследства, ведь завещание — это договор оферты, предложение, с которым вовсе не обязательно соглашаться — в этом случае, как и в случае отсутствия родственников, наследство становится ничьим.

Другое дело, что далеко не все пишут завещания, никак не выражая свою последнюю волю. Это неоднозначный случай. Сейчас существует негласный принцип презумпции наследования, по которому ближайшие родственники (а возможно и близкие друзья) являются наследниками умершего, если завещания не существует и они владеют правами на равнозначные доли от наследства, если в тексте завещания эти доли не определены. Впрочем, это может оказаться вторым родом конфликтов, связанных с частной собственностью и решение которых может найти лишь суд.

Презумпция наследования действует и при убийстве. При ограблении или нанесении побоев сам индивид решает, будет ли он мстить или требовать возмещения, или простит преступника, и он будет получать компенсацию. При убийстве потерпевший уже не сможет отстоять свои права в суде — он уже умер. Даже если завещание грамотно составлено и заверено у нотариуса задолго до гибели человек, вряд ли оно будет содержать алгоритм действий в случае убийства завещателя. Поэтому, по презумпции наследования, право мести или возмещения принадлежит прямым наследникам аналогично остальным наследуемым ими правам.

Впрочем, если умерший застраховал свою жизнь в агентстве, описываемом в приведённых выше ссылках, то он мог предусмотреть эту ситуацию и описать свою волю в договоре с агентством. А что более вероятно, у агентства может существовать своя стандартная схема действий, описанная в договоре с умершим.

Легализация оружия как условие мирного разгосударствления

Или почему вооруженным людям не страшна никакая революция.Одной из основных функций государства — исконно государственных монополий — является силовое обеспечение защиты права. Именно о ней в первую вспоминает, столкнувшись с либертарианской и особенно анархистской теориями государства и права, рядовой обыватель, когда спрашивает «а кто же тогда защитит нас от произвола капиталистов/бандитов/интервентов?»

Многие исследователи этого вопроса предполагают наличие частной полиции, занимающейся стражей порядка, не имея монополии на насилие, а конкурируя с другими охранными агентствами и полицейскими организациями. Об этом писал ещё Ротбард в 1973. Действительно, такая форма организации защиты прав выглядит вполне логичной и естественной. Некоторые говорят о более сложных структурах, применяющих многоступенчатую систему страхования. Это уже больше, чем просто охранное агентство — такие организации напоминают полноценное государство, с армией, налогами и пенсионным фондом — разве что лишённое прав монополиста и существующее в условиях конкуренции с другими страховыми агентствами-государствами. Существует довольно подробное описание такой модели у oetar. Такой неофеодализм и современное средневековье вызывают как бурное одобрение, так и жёсткую критику.

Однако такие теоретические модели описывают вероятное общество уже состоявшегося капитализма, где рыночные отношения распространены за пределы чисто экономических отношений и пронизывают всю общественную жизнь. Во-первых, они могут и не реализоваться. Во-вторых, модели перехода от социализма и государственного капитализма к полностью свободному рынку до сих пор являются слабо разработанной стороной теории рыночного анархизма.

Что произойдёт при ликвидации государства? Есть мнение, что уже существующие страховые агентства и частные охранные предприятия моментально займут освободившуюся нишу. Минархистская и неолиберальная критика обращает внимание на то, что в этот момент велик риск восстановления государства — ещё более страшного тирана, чем было то, которое позволило себя развалить. Действительно, мало что ограничивает частных полицейских от соблазна заниматься простым бандитизмом. Конкуренты, которые могли бы дать им отпор, на начальной стадии ещё не успели наработать сколько-нибудь серьёзную клиентскую базу, которую в теории им должно быть выгодно защищать от рэкетиров. Лидеры группировок вовсе не обязаны что-то понимать в либертарианской теории, а договариваясь о разделе сфер влияния могут разделить их привычным и понятным способом — территориально. И вместо одного государства, имеющего монополию на огромной территории, мы получаем конгломерат мелких княжеств. Такое положение могло бы удовлетворить федералистов, выступающих за децентрализацию государственного регулирования, однако совсем не соответствует принципам анархизма.

Я сомневаюсь в мирном сценарии добровольной ликвидации государства. Вероятнее всего должен произойти природный катаклизм или социально-политический кризис, возможно даже насильственная ликвидация государства. Что-то подобное наша страна испытывала в 1993. Вряд ли, оставшись без государственного контроля, охранные агентства станут рекламировать свои услуги, а обыватели со счастливыми лицами пойдут оформлять страховые полисы в новоявленных агентствах-государствах. Скорее всего, как и в лихие 90-е, начнётся насильственное перераспределение капитала, а вместо честных агентств мы увидим мафиозные группировки.

Должны существовать определённые предпосылки, не позволяющие восстановить территориальную монополию и это должно быть что-то серьёзнее, чем просто либертарианская пропаганда и образование. У людей должны существовать инструменты для защиты своих прав без помощи каких-либо агентств, если на «рынке» насилия не окажется качественного предложения.

«Свободный человек, никогда не может быть ограничен в праве использования оружия. Прежде всего оружие необходимо человеку потому, что оно — последний Рубикон, охраняющий его от тирании правительства» — так считал Томас Джефферсон, один из авторов декларации независимости США. И скорее всего именно в легализации оружия заключается решение поставленной выше проблемы. При ликвидации монополии на насилие, общество безоружных людей окажется беззащитным перед угрозой восстановления государства в гораздо более ужасной форме, чем прежде. Общество, в котором владение оружием считается не придурью, а нормой, бандитам будет сложнее установить насильственную власть.

Возможно, риск получить отпор не остановит беспредел бандитов. Но даже в случае, если все частные полицейские и охранные агентства превратятся в банды и займутся грабежами и убийствами, у вооружённых людей есть возможность организовать свои банды, сплотиться против угрозы и дать достойный отпор. Один человек с пистолетом может защитить свою квартиру и семью, несколько таких бравых ребят в подъезде и двор уже становится безопасным. Скорее всего у бандитов не хватит смелости и наглости на открытое противостояние со всем обществом. Насилие становится невыгодным — кто-то поймёт это сразу, хотя найдутся и те, кому для понимания нужны будут один-два неудачных налёта и бесславная смерть подельников. Чем шире распространено личное оружие, тем меньше крови потребуется для перехода от государственной монополии к свободному рынку.

Таким же образом у людей расширяется выбор. Им не уже нужно выбирать между одними бандитами и другими, если они могут отказаться от услуг бандитов вообще. Такой выбор есть у нас при пользовании другими товарами и услугами: поесть в кафе или приготовить самому; покупать продукты в магазине, на рынке, или выращивать овощи в саду; самостоятельно постричь себя, попросить тётю Зину, или сходить в салон красоты; купить одежду в бутике, на распродаже, в секонд-хэнде, или сшить самостоятельно; отдать ребёнка в детский сад, нанять няню, или сидеть самой. Такой выбор должен быть и в ситуации с услугами защиты.

Конечно, при стабилизации отношений в обществе, когда все бандиты умерли или, пересмотрев методы, нашли себе более цивилизованные занятие, а деловая активность возросла, многие люди передадут функции защиты тем, кто делает это лучше и эффективнее, как они позволяют другим людям готовить им еду, стричь их волосы, воспитывать их детей. По началу немногие обеспеченные смогут это позволить, но при повышении уровня жизни, а также удешевлении услуг защиты, оплачивать страховой полис будет так же естественно и просто, как чистить зубы и носить нижнее бельё — странно,если вы этого не делаете.

И тут может возникнуть обратная тенденция, когда глупой роскошью будет считаться не своё охранное агентство, а личное оружие дома. В этом случае люди будут стремиться иметь свою двустволку как символ достатка. Бедняк арендует комнату, пользуется прокатом велосипедов или общественным транспортом и отстёгивает своеобразный налог той или иной охранно-страховой фирме, потому что в краткосрочной перспективе это дёшево. Но при этом мечтает жить как богач — иметь свой дом, личный автомобиль и шестизарядный кольт. А при росте уровня жизни каждый сможет позволить его себе купить так, что частные охранные агентства станут попросту не нужны. Такие колебания могут происходить бесконечно, зависеть от неэкономических факторов, таких как мода.

В пользу общества без организованных поставщиков насилия имеются и другие аргументы. Очень часто гражданская инициатива эффективнее профессионального вмешательства. Очень дорого размещать на каждом углу по полицейскому — столько полицейских не хватит. Толпа на рынке быстрее изловит вора, чем профессиональный коп вообще доберётся до места происшествия. Рост уровня жизни, также как и более серьёзная, чем в современном обществе, угроза быть пойманным может привести к радикальному снижению уровня преступности в таком обществе.

В чём я ещё не согласен с моделью, предложенной oetar, так это в концентрации всех функций страхования в единый пакет услуг. Во-первых, страхование у него неотрывно от услуг насилия/защиты. Во-вторых, представляют единое целое и предоставляются одним типом фирмы — страховым агентством, хотя уже в наше время существует обратная тенденция, когда страхуют все, кому не лень.

Функции страхования вовсе не обязательно должны быть непосредственно связаны с услугами защиты или насилия — многие страховые случаи не имеют к этому никакого отношения. А само страхование имеет скорее функцию сбережения средств на чёрный день — исключительно финансовую функцию. Поэтому страхование как услуга уже в наши дни попадает в зону компетенции не охранных агентств, а коммерческих банков — например, услуга «Альфа-страхование» у Альфа-Банка или «Русский Стандарт Страхование» банка Русский Стандарт. Сюда же относятся и негосударственные пенсионные фонды, которые создаются на основе коммерческих банков. Дело в том, что эффективность страховой фирмы заключается не в том (или не только в том), чтобы предотвратить несчастные страховые случаи — от многих из них, как говорится, никто не застрахован, — а в том, чтобы эффективно использовать средства, полученные от застрахованных лиц, чтобы они, в случае наступления страхового случая, гарантированно получили свои выплаты. Таким образом. страхование — это форма сбережений, эффективным использованием которых издавна занимаются банкиры.

Страхование, как услугу, можно также разделить по целям, на которые должны пойти страховые выплаты. Так, пенсионное страхование и страхование вкладов может остаться на банках, а страхование жизни и здоровья оформляться в медицинских учреждениях, автострахование — в автомастерских и так далее. Тогда в случае несчастного случая клиенту не придётся оформлять ненужные документы и ждать, пока страховой агент перечислит деньги. Вместо денег он сразу получает лечение — в медцентре, и ремонт автомобиля — в автомастерской. Такая схема также позволит снизить число нечестных страхователей, которые, например, сперва оформляют страховку, разбивают авто, а потом, сговорившись с автомехаником, присваивают себе деньги и тратят их нецелевым способом.

Таким образом, существование единых охранно-страховых агентств-государств вовсе не обязательно при рыночном анархизме, равно как и феодальный делёж территории. И даже если такие фирмы будут существовать — повсеместно или в качестве исключения, — легализация оружия, при этом, является не только следствием реализации прав человека, но и важнейшее условием перехода к анархо-капиталистической модели либертарианского общества.

Последнее, о чём ещё хотел бы порассуждать — это ядерное оружие. oetar объясняет, почему агентствам или бандитам будет сложно применять ядерное оружие. Дело даже не в балансе сил и взаимных сдержках и противовесах: уничтожить конкурентов чаще всего возможно лишь сбросив бомбу или на своих же клиентов или на голову самому себе. Более того, он предполагает целую иерархию агентств-государств, каждый уровень с целями, деятельность и вооружением своего масштаба. Однако мне видится, что уровень ядерного вооружения просуществует недолго, окажись такое оружие в частных руках. Ведь для бизнеса вредно не только применение урановых боеголовок. Просто хранить их в запасе, позволяя ядрам медленно распадаться, когда мир переходит из эры нефти и газа в эру урана и плутония, а темпы использования радиоактивного топлива уже сейчас превышают темпы его добычи — это вопиющее упущение возможностей. Чем позволять ценному ресурсу гнить в ангарах, гораздо выгодней обогащать его и запускать в оборот на атомных электростанциях. Конечно, какой-то экстренный минимум всё же останется — до тех пор, пока не станет совершенно ясно, что конкурирующие владельцы ядерного топлива также не заинтересованы применять своё вооружение иначе как в обогатительных центрифугах и АЭС.

Капитализм и эволюция

Продолжение темы.

Анархо-капитализм — это свободный разгул безграничного социал-дарвинизма, если бы научные гипотезы и теории спрашивали у кого разрешения, а их действие могло быть ограничено человеческой волей. Выживание сильнейшего и приспособленного здесь возведено в принцип. Единственное отличие от совершенно диких джунглей — анархо-капитализм предусматривает частную собственность. Это очень важный пункт, ведь именно частная собственность, столь ненавистная коммунистами, успешно решает большинство конфликтов. Но этот исключительно правовой момент, я рассмотрю отдельно, сейчас же речь идёт о социально-экономичских процессах.

Главный принцип анархо-капитализма — свобода. Равенство признаётся как недостижимый идеал, а учитывая ужасы коммунизма — как антиидеал. Единственное, в чём люди равны — каждый обладает полным правом на себя и свой труд. Этоправовое равенство возможностей, а не экономическое и культурно-идеологическое равенство результатов.

Здесь нет компетентных специалистов, которые бы решали за тебя, что и как делать. Нет братьев по коммуне, которые кормили бы тебя и одевали просто за то, что ты их брат. Есть только ты, твои возможности и потребности.

Кто гарантированно выживает в таком обществе? Как здесь выживать?

Самый примитивный вариант — кормиться собственным трудом буквально. Имея изначально или заработав на рынке труда собственный участок, выращивать на нём пищу, построить жильё, организовать комфорт, общаться с соседями, самостоятельно познавать мир и себя, заниматься простым, но занятным творчеством. Таким образом человек реализовывал свои потребности и до существования денег и после, если не хотел или не умел деньгами пользоваться. Здесь выживает тот, кто может организовать эту систему наилучшим образом.

Безденежный, а потом денежный обмен привели к разделению труда — каждый занимается тем, что умеет лучше всего и обменивает результаты своего эффективного труда на результаты чужого эффективного труда. Это гораздо продуктивнее изолированного подсобного хозяйства, поэтому люди, освоившие такой обмен, гораздо лучше приспособлены и имеют более высокие шансы на выживание.

При этом, для того, чтобы удовлетворять свои потребности нужно хорошо удовлетворять чужие. Никто не купит у сапожника сапоги, если они сделаны абы как и рвутся в первый же день. А если никто не купит у него сапоги, сапожник, не имея денег, не сможет купить себе штаны или рубашку и его потребности не будут удовлетворены. Он даже еды купить не сможет и просто умрёт от голода.

Впрочем, если это единственный сапожник, то, раз нет сапог лучше, то люди будут вынуждены покупать плохие сапоги, пока кто-то не научится делать их сам с гораздо более высоким уровнем качества. Тогда первый сапожник либо растеряет всех клиентов, либо будет вынужден делать сапоги лучшего качества. Тот, кто делает плохо, голодает — пирует тот, кто делает хорошо.

Это утрированный, но доступный пример, иллюстрирующий как удовлетворение потребностей других людей обеспечивает индивиду условия для выживания в условиях конкуренции. А также то, чем плохо отсутствие конкуренции. которой так почему-то боятся социалисты.

Наиболее приспособленный в данном случае — тот, кто наиболее эффективно удовлетворяет существующие потребности других людей.

При этом, чем выше потребность в иерархии потребностей, тем сложнее её удовлетворить, выше риск ошибки, но также выше и награда. Если человек способен удовлетворять базовые потребности в еде, у него всегда найдутся клиенты, у него всегда будет стабильная прибыль. Потребности в общении и причастности удовлетворить сложнее, так же сложно их оценить — в тоже время, их невозможно удовлетворить самому, без участия других людей. Как правило, на удовлетворение этих потребностей, человек тратит самое ценное — своё время, свою свободу и иногда саму жизнь. Потребности в самоопределении, самоутверждении, саморазвитии и самореализации, наоборот, человек может удовлетворить только самостоятельно, о чём и говорит приставка «сам». Однако создание условий для их удовлетворения тоже может оказаться весьма востребованной услугой.

И именно за удовлетворение потребностей выше базовых часто ругают капитализм. Самые базовые — еда, жильё, безопасность, комфорт — индустриальное общество удовлетворяет настолько эффективно, что всё у большего числа людей возникает острое ощущение необходимости удовлетворения более высоких потребностей. Развитие интернета и социальных сетей всего-навсего удовлетворяют потребности в общении и самоутверждении. Бум молодёжных субкультур — следствие удовлетворения потребности в причастности и самоутверждении. А консьюмеризм и шопоголизм — такая форма самореализации и творчества. Субкультурщик с помощью вещей даёт знать о своих взглядах и ищет единомышленников, а взрослый шопоголик творчески создаёт образ самого себя. Более того, значение имеет и то, что и где ты ешь, как работаешь, где отдыхаешь. Вещи перестали удовлетворять только базовые, физические потребности и те, кто понял это, зарабатывают больше тех, до кого ещё не дошло.

К таким условиям успешно приспосабливается тот, кто умеет определять и удовлетворять не только базовые, но и социальные потребности людей. Можно занять нишу удовлетворения базовых потребностей, производя хлеб. Можно при этом удовлетворять потребность в причастности и самоопределении, изготавливая хлеб по французским рецептам — это более рисковое, но более прибыльное занятие: если не угадал с модой, ты продаёшь просто вкусный хлеб, если угадал, то ты позволяешь людям почувствовать себя жителями Парижа. Удовлетворять социальные потребности без удовлетворения базовых ещё сложнее и рискованнее — в случае ошибки, ты производишь никому не нужное ничего. Для того, чтобы снизить риск, нужно понимать, чего хотят люди.

Таким образом, наиболее приспособленным является тот, кто понимает, чего хотят люди и удовлетворяет эти потребности.

Так появляется маркетинг — наука рынке, изучающая потребности людей и способы их удовлетворения. Именно этим и занимается маркетолог — пытается понять, чего именно хотят люди, и как удовлетворять их потребности своим товаром. Плохой маркетолог просто угадывает, часто основываясь на своих собственных потребностях. Хороший — знает клиентов лучше, чем самого себя. Лучше. чем они сами себя знают. Одна из основных функций маркетинга — прогнозирование спроса, определение того, какие потребности ещё не оформились в сознании людей. Другая, наиболее известная и критикуемая социалистами — стимулирование спроса, оформление в виде предложения удовлетворения той потребности, которая ещё не осознаётся людьми. Это не навязывание ненужного продукта — такая стратегия неэффективна, о чём скажу ниже. Чаще всего, если человек покупает то, что ему не нужно — это означает, что человек не знает, удовлетворению какой его потребности служит эта покупка. Однако сам факт покупки говорит о том, что эта покупка ему была нужна, а потребность существует, но сам человек её ещё не осознал и не сформулировал.

Стимулирование сбыта также связано с рекламой и PR, другими ненавистными для социалистов, хотя и для многих других людей, аспектами маркетинга. В обществе с высоким технологическим, культурным и правовым уровнем развития, где каждый может заниматься практически любым делом, мало просто что-то производить, нужно ещё дать о себе знать. Ты не сможешь участвовать в обмене трудом, если о тебе никто не знает. Никто не сможет воспользоваться твоим трудом в обмен на свой, если он даже не знает о такой возможности. То есть здесь ситуация обратная — люди знают о своих потребностях, но не видят способа их удовлетворить.

При этом, просто угадывать недостаточно. В самом начале мы рассмотрели пример с херовым сапожником, чьи сапоги никому не нужны. Но хорошо разрекламированный сапожник сможет продавать даже весьма хреновые сапоги. Почему это происходит? Вернёмся назад, почему плохие сапоги никто не купит? Потому что есть сапоги лучше. А почему разрекламированные сапоги кто-то покупает? Потому что они не знают, что есть сапоги лучше. Но хорошую рекламу плохих сапог видят и другие сапожники. Поэтому в отсутствие каких-либо искусственных барьеров, очень скоро другие сапожники тоже начнут применять рекламные ходы и технологии конкурента. Конечно, если он был первым, плохой сапожник успел что-то заработать, пока не успели остальные. Но что именно он получил? Немного незаслуженных денег и плохую репутацию, ведь тот, кто купил у него плохие сапоги больше ничего не купит, да ещё и всем друзьям отсоветует покупать. В результате либо он много ресурсов будет тратить на восстановление репутации (гораздо больше, чем обычно тратится на поддержание хорошей), либо будет проворачивать свои махинации (если ничего кроме махинаций он не умеет) в других областях. Это очень сложная, бессмысленная. неблагодарная и неэффективная работа. Гораздо эффективнее делать всё честно.

Таким образом, наиболее приспособленным является тот, кто понимает, чего хотят люди, умеет донести эту информацию до людей, и качественно и своевременно удовлетворить их потребности.

Умение организовать работу других так, чтобы уменьшить потери времени и ресурсов — это тоже эффективный труд, управленческий труд. Массовая коллективная работа в некоторых областях (в частности, при массовом производстве) гораздо эффективнее индивидуальной работы, в иных важна чёткая последовательность и своевременный отклик. А использование одного инструмента несколькими людьми уменьшает время простоя этого инструмента и увеличивает его производительность. Таким образом, малая фирма эффективнее разрозненных индивидов, а крупное предприятие эффективнее разрозненных фирм. Поэтому люди, умеющие организовать совместный труд других, и те, кто способен работать в коллективе, команде, гораздо лучше приспособлены и имеют гораздо большие шансы на выживание. Правда, на определённом уровне эффективность управления начинает снижаться, поэтому для некоторых товаров и услуг несколько маленьких фирм всё ещё эффективнее гигантской корпорации, но этот уровень постоянно растёт в результате эволюционного развития управленческих теорий и методологии.

Наиболее приспособленными являются те, кто способен объединять усилия.

Однако что есть организация, как не форма кооперации и взаимопомощи? Эволюционным способом люди пришли к объединению усилий — именно так, как предсказывал Дарвин. Самые эффективные организации — те, в которых работники любят своё дело, доверяют и уважают друг друга, а менеджер не применяет принуждение и угрозы, а ставит желаемые и достижимые цели, направляя сотрудников на верный путь их достижения. А ведь отсутствие взаимопомощи — это то, за что всегда ругали социал-дарвинизм. Может, вместо того, чтобы топтать этот цветок,его стоило поливать и удобрять?

Но что создаёт этот идеал любви и взаимопомощи? Эгоизм, конкуренция, борьба за выживание. Просто именно кооперация является конкурентным преимуществом, позволяющим снижать издержки и увеличивать прибыль. Именно кооперация позволяет победить в конкурентной борьбе, эффективно используя те же методы, что и отдельный предприниматель, либо работник на рынке труда.

Так же, как и человек, занятый определённым делом и обменивающий результаты своего труда на результаты труда других, имеет больше шансов на выживание, чем человек, занимающийся всем подряд для удовлетворения лишь своих потребностей, так и организация, производящая определённый спектр товаров и услуг для удовлетворения потребностей других людей в обмен на возможность удовлетворения потребностей своих членов (сотрудников), имеет больше шансов на выживание, чем примитивное коллективное хозяйство.

И точно также, наиболее приспособленными являются те, кто кто способен объединять усилия, для того, чтобы определить, чего хотят люди, качественно и своевременно удовлетворить их потребности и донести эту информацию до остальных.

Именно такие люди являются наиболее приспособленными для жизни при свободном рынке. Конечно, это не значит, что остальные непременно умрут от голода. Те, кто не умеют продавать себя, или не способны кооперироваться с товарищами, или плохо знают своё дело и некачественно выполняют свою работу — они менее приспособлены к жизни при свободном капитализме, они будут зарабатывать меньше денег.

С одной стороны, такая ситуация стимулирует их к развитию в нужном направлении: научится понимать и уважать свободу и интересы других, научится работать в команде, избавится от лишней скромности или, наоборот, гордыни и хвастовства, научится честно и смело говорить о своих достоинствах, ставить цели и эффективно их добиваться, избавится от лени, наберётся опыта в своём деле.

С другой, те, кто принципиально не способен к жизни среди честных, умных и свободных, не будет обладать ни влиянием, ни властью и даже генетический материал будет медленнее распространяться. В отличие от коммунистических систем, в которых паразит и нахлебник получал созданные трудолюбивыми людьми блага, жирел и размножался, часто воспевался как нравственный идеал и даже получал реальную власть, при капитализме лодырь и иждивенец попросту вымрет. В отличие от первых двух моделей общества, паразитизм нечестных здесь — наименее продуктивный путь. Стать нахлебником не так-то просто. Ведь даже мошенничество — это труд, пусть и деструктивный, но приносящий мошеннику какие-то деньги. Ничего не делать можно разве что бесплатно. Первое время ты можешь быть нахлебником у своих родителей, но потом тебе придётся очень трудно — ведь мало кто согласится кормить тебя просто так, за то, что ты есть. Если и найдётся какой филантроп, то паразит будет удовлетворять свои потребности за счёт потребностей этого филантропа и велик риск, что филантропу такая ситуация надоест.

Но в принципе такие отношения возможны, если филантроп настолько эффективно использует свой труд, что способен удовлетворять двойную порцию потребностей. Более того, у филантропа скорее всего есть потребность в любви и сострадании и именно эту потребность удовлетворяет несчастный иждивенец-паразит. происходит свободный обмен. Существует рынок филантропов: добровольные жертвователи и частные меценаты. И существует как рынок вынужденных иждивенцев: одинокие старики, бездомные дети и животные, ветераны и инвалиды, больные раком/спидом/болезнью альцгеймера — так и рынок добровольных иждивенцев: вольные художники, бродячие музыканты, независимые учёные. Посредниками выступают различные некоммерческие организации: церкви и религиозные организации, политические и общественные движения, детские дома и приюты для животных, благотворительные фонды, исследовательские центры, экологические и зоозащитные волонтёрские общества и прочие, существующие на добровольные пожертвования, организации.

Таким образом, социальные инстинкты любви, сострадания и взаимопомощи помогают людям выжить даже в условиях социал-дарвинистского капитализма. А существование целого рынка взаимопомощи — это исключение, подтверждающее правило. Если у человека есть какие-то причины быть слабым, то даже не производя каких-то товаров и услуг, у него есть шанс выжить. Если человек отказывается участвовать в равном честном денежном обмене, то если он хоть что-то производит — у него есть шансы выжить. Однако если человек совершенно ничего не может и не хочет предложить миру, то мир ничего не предложит ему. Даже на рынке бесплатной любви и заботы, лодырь и паразит, процветающий при коммунизме, не имеет ни малейшего шанса на выживание.

У него есть один выход — измениться. Предложить что-то миру. Начинать придётся с низа, с простой и низкооплачиваемой работы. А если природой заложено хоть что-то, есть шанс полностью реализоваться и заняться не просто иногда творческой, но и только творческой работой. При капитализме у каждого есть шанс, его нужно просто взять, а не ждать, пока его дадут тебе Бог, государство, общество или жадные капиталисты.

А кто не плывёт — тот тонет.

Возникает вопрос, почему же эти принципы не реализованы в полной мере даже после распада СССР и перехода России к свободному рынку? Почему есть те, кто обогащаются совершенно несправедливо, и те, кто не получают заслуженных благ? Дело в том, что определённая группа использует совершенно не рыночные инструменты: прямое и скрытое насилие и многовековую ложь — и нарушает самый святой принцип свободного рынка, который была призвана защищать — принцип неприкосновенности частной собственности. И свободный рынок так никогда ещё и не был свободным. Эта группа людей называется государство.

Как государство мешает реализации капитализма в полной мере и почему в либертарианском обществе принципы социал-дарвинизма не превращают рыночную конкуренцию в военный конфликт всех против всех? Ответы на эти вопросы можно найти как в самой природе частной собственности, так и в системе правового регулирования на её основе.

Социал-дарвинизм против коммунизма

Универсальный Закон Природы: существо, недостаточно энергичное, чтобы бороться за своё существование, должно погибнуть. Такая формулировка принадлежит Герберту Спенсеру, ярчайшему представителю социал-дарвинизма. Социал-дарвинизм объясняет эволюцию общественной жизни биологическими принципами естественного отбора и борьбы за существование, подчёркивая роль конфликтов в общественном развитии.

К сожалению, идеи социал-дарвинизма были сильно извращены расистами и милитаристами. Возможно, поэтому у социалистов этот термин является ругательным. А может быть потому, что переложение теории эволюционного развития в результате приспособления на закономерности человеческого взаимодействия доказывает утопичность многих коммунистических идей. Поскольку в современном, поражённом социалистическими идеями обществе социал-дарвинизм признаётся ересью, он из области гуманитарных наук исчез, успешно мимикрировав под естественно-научную социобиологию. А идеи, на которых основывался социал-дарвинизм, продолжают развиваться и получать всё большую доказательную базу.

Рассмотрим три идеальных модели общества: этат-коммунистическое (социалистическое), анархо-коммунистическое (леволибертарное), анархо-капиталистическое (праволибертарное)

Высшая ценность этат-коммунизма — равенство, высшая цель — благополучие всего общества. Благополучие общества при этат-коммунизме зависит от эффективности планирования и контроля. Всё зависит от того, справляется «специалист»* или нет. И смогла ли система подчинить всех и каждого решениям «специалиста». Конечно, при коммунизме все специалисты компетентны, честны и трудятся на благо общества. Правда, никто не говорит, откуда берётся эта порода честных специалистов.

Высшая ценность анархо-коммунизма — братство. Это такая комбинация свободы и равенства. Братство при анархо-коммунизме зависит от честности каждого отдельного члена: есть ли братство, или всё портит какая-то крыса. Опять же, для этого нужны особые люди — люди будущего, честные строители коммунизма.

Высшая ценность анархо-капитализма — свобода. Без поправки на равенство. Равенство можно отметать как в принципе недостижимое или отложить на потом как достижимое в очень далёкой перспективе. На первый план выходит свобода. Благополучие каждого при свободном рынке зависит от каждого. Если человек хочет, он может стать счастливейшим человеком на планете. Если хочет, он может лежать на диване и ругать капиталистов. Судьба человека зависит от человека.

Кто, с точки зрения тезиса «выживает самый приспособленный», гарантированно выживает в каждом из вариантов?

При этат-коммунизме есть «компетентные специалисты» и есть быдло народ, которым специалисты управляют. Чтобы стать специалистом, нужно уметь доказать, что ты компетентен. Да, не обязательно быть компетентным, хотя если ты совсем дурак, это будет заметно сразу. Главное — убедительно доказать свою компетентность при «конкуренции идей» — иначе, борьбе за власть. Едва власть достигнута, удержать её легче — ведь ты признанный компетентый специалист, значит, тебе виднее. Ты победил, значит твои конкуренты ничем не лучше тебя. Ты специалист и тебе, как специалисту, виднее, что эти конкуренты вовсе не за всеобщее благо ратуют — они просто хотят занять твоё место, а,значит, они враги общего блага и всего народа. Можно отправить их принудительно трудится — а где именно, ты, как специалист, подскажешь. Особо опасных нужно будет расстрелять — увы, это необходимо для общего блага.

Если же тебе не удалось стать специалистом, то у тебя три способа выжить. Первый — бежать как можно дальше от этого общества. Но это не приспособление к обществу, это добровольное самоизгнание, поэтому этот вариант рассматривать не станем. Второй вариант — послушно исполнять волю специалиста. Иначе же расстреляют. Однако, если специалист слишком хорошо делал вид, что эффективен- в том смысле, что прослыл специалистом будучи круглым дураком, то общий уровень жизни будет падать слишком быстро, чтобы второй вариант можно было назвать иначе чем выживанием. Наиболее эффективным способом станет третий — собственно, приспособление. Умение там, где для выживания требуется нарушить волю специалиста, нарушать её так, чтобы не попасться и не быть расстрелянным. Иначе говоря — воровать, давать взятки и не палиться.

Что до постепенного отмирания государства, то оно происходит одновременно с вымиранием общества. Безработица одновременно с нехваткой толковых специалистов, сжигание зерна при всеобщем голоде, производство резиновых сапог только ради производства — чтобы эти никому не нужные сапоги годами лежали на складе.

Примерно так оно и было в советской России и других странах соцлагеря. Наиболее приспособленные либо тепло гнездились во власти, либо тихонько проворачивали маленькие дела: коррупцию и чёрный полусвободный рынок. Остальных ссылали, расстреливали, либо они сами сбегали от всеобщего равенства.

Можно сказать, что в таком обществе гарантированно выживет а)»компетентный специалист» и б)жулик и вор, но даже у них нет никаких гарантий выживания — если не изменится устройство этого общества, оно просто погибнет.

При анархо-коммунизме человек человеку брат и сотрудник в строительстве свободного общества. С каждого по возможности каждому по потребности. В отличие от этат-коммунизма, никаких «специалистов» нет — каждый волен поступать так, как ему захочется. Конечно, всем хочется благополучия. Благополучия для всех и в первую очередь для себя — природу человека никто не отменял. Каждый может найти работу по нраву, каждый получает то, в чём ощущает потребность.

Если человек хочет работать, он работает, причём в полном соответствии со своими возможностями: хочет и может — занимается свободным творчеством, хочет и может — организует людей на крупные проекты. Хочет но не может — занимается чем по проще: табуретки колотит, ботинки подшивает. Не хочет, значит, не может. Потому что может только если захочет. Ну или раз не может, значит, не может. Никто же заставлять не будет. Всё равно для общего же блага. Отдохнёт, подумает, поймёт, что это ему же нужно — пойдёт работать. А пока никто заставлять не будет. Здесь надсмотрщиков над рабами нет, здесь свобода.

Если человеку что-то нужно, он это получает. Хочет поесть — идёт на продуктовый склад, или напрямую на хлебзавод, на ферму, ещё куда. Хочет стул, присесть, отдохнуть после работы, просит плотника, тот ему сколотит. А вообще, он же коммунист, человек будущего. Может и сам огород завести и стул сам сколотить может. Мастер хоть куда, золотые руки. Ему ничего от общества не надо,у него всё есть. А кому-то надо. Ну, есть потребность. Торт сливочно-творожный каждый день — есть такая потребность. Стул резной, стол из красного дерева, машину спортивную, айфон 5 — есть потребность. Бери, конечно, раз надо — у нас взаимопомощь, сегодня я тебе помог, завтра ты мне. Нет, не нужно денег, доказывающих, что ты честно трудился и заработал на свои потребности. Мы тебе верим, ты трудяга, один из нас. Да и даже если лодырь — всё равно бери. Здесь не смотрят, кто ты. Здесь равенство.

Кто выживает в таком обществе? Тот, кто честно трудится на благо себя и других? Или тот, кто живёт по принципу «кто не работает, тот ест»?

Наиболее приспособленный: Тот, кто отдаёт меньше, а получает больше. Зачем работать. если всё бесплатное? А, стыдно быть лодырем? Ну, значит, выживает бессовестный, кому не стыдно. Честный трудится как вол, но ничего для себя не требует — другим нужнее, а он скромный! Так и погибает в нищете. Нечестный нихрена не делает: он не может, у него обстоятельства, у него нет возможностей — но всё время требует: ему нужно, у него обстоятельства, у него есть потребности. И живёт как царь. В результате честные вымирают, а нечестные лодыри плодятся и размножаются.

Более того, такая схема объясняет многие явления и при этат-коммунизме. Ведь там на словах было тоже самое, что анархо-коммунисты мечают воплотить на деле.. Там выживает тот, кто может нарушать закон не попадаясь. Честный работяга закон нарушать не может — специалисту виднее, а он не специалист, ему думать не разрешается. А нечестный закон нарушает, может даже не потому, что он нечестный, а потому что жить хочется. Поэтому даже существование надсмотрщиков не спасает ситуацию.

Хорошим решением могла бы быть круговая порука. Когда честные видят, что нечестные не работают и жалуются надсмотрщикам. Можно, конечно, самим вломить по первое число, но нельзя — честные так не делают, они против насилия над своими братьями. Свобода же, равенство, братство. Но нечестные говорят, что стучать начальству тоже нельзя — опять же, свобода, равенство, братство. Своих сдавать. Настоящие братья так не поступают. «Как же тогда бороться с тобой, гад?» — спросит в отчаянии честный. «Ну, воспитывай меня, обучай. А вообще, меня поздно перевоспитывать, такой вот я. сам страдаю. Ты лучше детей своих воспитывай, чтобы они не стали таким, как я». И мы приходим к милому культу учителя и воспитателя, проблемам воспитания молодёжи, комсомолу и пионерам, переносу государственного тоталитаризма на школу, где те же процессы начинают протекать в более раннем возрасте, ускоряя нравственное разложение общества.

В результате честные всё равно вымирают, а нечестные процветают. И когда остаются одни нечестные, круговая порука начинает действовать в обратную сторону: один нечестный покрывает другого, чтобы тот покрывал его. «Специалисты» и надсмотрщики, которые набираются из того же теста, что и все остальные люди, начинают сами покрывать преступников, лодырей, негодяев — потому что сами остались только негодяи и преступники. Все сражаются за статус кво — лишь бы не спалиться перед самими собой, что честных трудяг давно не осталось и никто ничего уже не производит, лишь проедает остатки, надеясь на какое-то коммунистическое чудо.

А при чём здесь «социал-дарвинизм», спросите вы? А при том, что он утверждает, что правило «кто не работает — тот не ест» — это Закон Природы. А в коммунистических обществах это правило искусственно отменяется и заменяется на «кто не работает — тот ест». Но закон продолжает работать независимо от воли людей и в результате правило «кто не работает — тот не ест» действует не на каждого индивида по отдельности, а на всё общество в целом: в нём больше никто не работает и никто не ест.

Безусловно, социал-дарвинизм, в таком виде, как он развивался в XIX веке (до того, как он стал социобиологией), много объяснить в этой ситуации не сможет. Ведь негодяи не считают себя негодяями. Многие честно считают, что они не могут и что им нужно, поэтому никакая порука на них не действует. Отдельные личности совершают трудовые и военные подвиги. Честные и трудолюбивые вымирают не так стремительно — они сбиваются в кучи и выживают за счёт кооперации и взаимопомощи. Однако это всё вполне биологические явления, социальные инстинкты. Та же круговая порука — это тоже форма кооперации, только основывающаяся на инстинкте самосохранения. Круговая порука, направленная на выявление и ограничение нечестных лентяев, позволяет продержаться всему обществу. Круговая порука, направленная на сохранение статуса-кво — это баланс действия инстинкта самосохранения каждого отдельного негодяя. Это всё объясняется положениями обычного дарвинизма и современной социальной биологии.

Таким образом, естественно научные принципы доказывают утопичность коммунистических теорий. Коммунизм возможен лишь при выведении особой породы человека, «человека коммунистического», на которого не распространяются биологические и социальные законы. В тоже время, коммунизм призван такого человека воспитать. Но нельзя построить коммунизм в какой-либо форме при существовании какого-либо иного человеческого вида. Вымирание Homo Sapiens — необходимое условие и естетвенное следствие коммунизма.

Анархо-капитализм блестяще справляется с этой проблемой, не пытаясь бороться с эгоизмом отдельных людей, а используя естественный эгоизм на благо всех людей. Капитализм не пытается спасти тех, кто ничего не хочет делать для своего спасения. Напротив, при свободном рынке честный трудящийся человек является наиболее приспособленным, тогда как нечестный лентяй естественным образом вымирает, как наименее приспособленный вид. Таким образом, не имея цели воспитать особый вид человека, именно к этому может привести свободный рынок. Однако, анархо-капитализм в современном обществе ещё не был реализован в полной мере, поэтому иждивенцы и лентяи продолжают существовать и бороться за выживание.

Подробнее об эволюции человека в условиях свободного рынка я расскажу здесь.

_____________________________

*Компетентный специалист — такой термин использовал мой оппонент, описывая идеальную коммунистическую систему, которую он в последствии охарактеризовал как свободу и анархо-коммунизм. По функциям он соответствует чиновнику определённого ведомства. Например, компетентный эколог должен решать проблемы защиты окружающей среды в стране или во всём мире. Компетентным специалистом становится тот, кто выиграл в «конкуренции идей» — смог доказать остальным членам общества, что именно он способен решать проблемы в своей области: у него достаточно знаний и опыта, либо оппоненты не могут с ним сравниться. Общество должно осуществлять контроль за деятельностью специалиста, а другие специалисты по мере необходимости критиковать его деятельность и предлагать альтернативные идеи. На вопрос, чем такая система отличается от государства, оппонент утверждает, что при капиталистическом государстве чиновники преследуют корыстные цели, а предлагаемая им система направлена на благо каждого и всех вместе.

Партия «Единый Windows»

Капиталист Стив Джобс создал прекрасную во многих смыслах компанию, просто потому что он не чурался прибыли, не боялся прибыли, стремился к прибыли. При этом он стремился не только к прибыли, потому его продукты отличаются красотой и изяществом, и раскупаются как горячие пирожки несмотря на космические цены. Команда Apple нашли своих покупателей и создали для них целый мир, свою культуру — мир людей, которых сейчас презрительно зовут яблочниками или яблокофилами.

Но мир не вертится вокруг Apple и в мире много других людей, яблочниками не являющихся. Они не видят каких-то преимуществ iпродуктов перед продукцией Samsung, а разница в производительности между PC и Mac не оправдывает разницу в ценах.

Компания Microsoft также существует ради и благодаря прибыли, но её создатели в своё время стремились к удобству и функциональности. В результате несмотря на то, что Windows и прочие продукты MS всё ещё являются сырыми и каждый новый выпуск лишь очередное обновление бета-версии нормального ПО, подавляющее большинство пользователей предпочитают продукцию мелкомягких. Хотя она не славится стабильностью и безопасностью, она характеризуется удобным, привычным интерфейсом и большим числом приложений, совместимых с Windows или изначально создававшихся для этой ОС.

Компании вынуждены угождать пользователям, чтобы выживать. Компания Sony когда-то была мировым лидером мира электроники, а сейчас отступает по всем фронтам потому, что кроме прибыли преследовала лишь одну цель: прогресс ради прогресса.

Наконец, после создания Linux все *nix-системы создаются не только для пользователей, но и самими пользователями. В отличие от других двух гигантов мира операционных систем, у Linux нет единого производителя и нет единственного конечного продукта. Вместо этого существуют тысячи независимых разработчиков и десятки разнообразных дистрибутивов — каждый со своим дизайном, уровнем проработки, числом ошибок и удобством пользования. Есть свои гиганты, есть свои аутсайдеры, одни ОС появляются и набирают популярность, другие становятся невостребованными.

Каждый может выбрать ОС себе по вкусу, каждый может приобрести не один гаджет от разных производителей, каждый волен вовсе отказаться от использования результатов технического прогресса. Это и есть свободный рынок, а дистрибутивы Linux — это целый рынок внутри рынка, весьма коммунистичный, несмотря на капиталистическую систему.

Но представьте, что кто-нибудь захочет внести порядок в этот хаос. Он скажет, что Apple «незаконно» загребает огромные прибыли, тогда как создатели Linux работают бесплатно, за идею. Обяжет Apple снизить цены (из-за чего фирма либо разорится, либо снизит качество), а пользователей Linux приобретать дистрибутивы и обновления к ним по цене MS Windows (из-за чего никто ими больше не станет пользоваться). Или, например, издаст распоряжение, что все государственные органы, частные компании и физические лица должны будут приобретать исключительно продукцию Microsoft как наиболее удобную и понятную (для этого распорядителя) систему — чтобы Гейтс и компания могли спокойно разрабатывать идеальную ОС, не отвлекаясь на конкурентную борьбу за потребителя. Выдаст лицензию Microsoft, а другим компаниям выдавать не будет. Или выдаст по началу, для имитации свободного рынка, а потом отзовёт лицензии у всех, кто может составить хоть какую-то конкуренцию. Более того, в рамках всенародной/всемирной компьютеризации обяжет каждого приобрести компьютер, чтобы повысить число пользователей и с одной стороны улучшить состояние всех людей (теперь у каждого компьютер, хоть даже им нечего есть), с другой — финансово поддержать единственного разработчика ПО.

Не будет дорогих, качественных, красивых iпродуктов, позволяющих обладателю чувствовать своё превосходство над прочими. Не будет бесплатных *nix-систем, по надёжности и удобству работы обгоняющих даже iOS. А качество MS Windows которое едва начало улучшаться в последние годы (Windows 7 и 8 считаются говном лишь по инерции, хотя объективно давно стали конкурентоспособным продуктом), за неимением материальных стимулов и ценностных ориентиров вернётся к уровню Win95, но скорее всего просто замрёт в текущем состоянии на долгие годы, как когда-то застрял отечественный автопром.

Фашизм? Социализм? Но ведь именно такая ситуация существует сейчас во многих сферах любого государства: образование, медицина, ж/д транспорт, электроэнергетика, отопление, канализация и водообеспечение, лесное хозяйство, дорожное строительство, пенсионное страхование, суды, полиция — всё это узаконенные монополии. При этом через систему налогообложения нас обязывают платить за предоставление некачественных услуг, которыми мы даже не всегда пользуемся. В школах учатся только усидчивые и послушные,  остальные просто выживают и в пустую тратят своё время — а оплачивают это даже те, у кого не было и никогда не будет детей. Вместо того, чтобы надеяться на полицию, многие предпочитают страховать имущество и платить ЧОПам, но при этом этим людям и организациям никто не делает скидок. ЖКХ является третьей национальной бедой после дорог и чиновников. И ни один государственный суд не признает, что налоги, за счёт которых он существует, являются узаконенным грабежом.

А мы всё равно продолжаем верить в «государство социального обеспечения», «суверенную демократию» и «государственный капитализм» как лучшее, что может создать человечество.

Но больше всего меня удивляют те, кто во всёх своих и общенародных бедах винит монополистов, разглагольствует о справедливости, желает свободы, но при этом продолжает придерживаться принципов этатизма в экономике. Это напоминает наивную веру в Царя-батюшку, который прогонит буржуинов и поднимет Русь-матушку с колен.

При всём при этом, единственный аргумент, который во все времена могло предоставить государство в пользу своего существования — это ментовская дубинка. Остальные аргументы попросту не выдерживают никакой критики.

Коммунизм в отдельно взятой организации (социалистические эксперименты Роберта Оуэна и Рикардо Сэмлера)

Роберт Оуэн — английский предприниматель, живший на рубеже XVIII и XIX веков (1771— 1858), остался известен в истории не только и не столько как успешный менеджер, а как первый социалист-реформатор. На примере фабрики в Нью-Ламарке, в которой он являлся совладельцем и управляющим, он пытался доказать, что благосостояние работников выгодно не только самим работникам организации, но и её собственникам. Так же он продемонстрировал обществу, что производство может существовать на принципах самоуправления в отсутствие надзирательного контроля со стороны руководства организации. Посмотреть на его чудо-фабрику приезжали толп разнообразного народа, среди которых будущий император российский Николай I.

Вдохновлённый успехом, он отправился проповедовать свои идеи по всей Англии. Его мечтой было не только изменить существовавшую в те времена доктрину в управлении персоналом, но и реформировать целиком всё английское общество, полностью перестроив его на коммунистических основах. Английские предприниматели, как и государственные деятели, посчитали Оуэна чудаком и мечтателем. Тогда он стал пытаться протащить специальные фабричные законы, что не тоже не увенчалось успехом. Когда же он принялся порицать церковь, его стали воспринимать как весьма опасного чудака.

Разочаровавшись в закостенелом английском обществе и опасаясь преследований, Оуэн уезжает в Америку, где пытается то создать производственную коммунистическую общину (которая в конечном итоге почти разорила его), то организовать первый в истории капитализма free-market (прекратил свою деятельность после того как все ценные товары были реализованы коммерсантами), то создать всеобщий национальный профессиональный союз (распался, но дал начало  всему профсоюзному движению). В конечном итоге, расширение Нью-Ланаркского эксперимента закончилось ничем, кроме нескольких книг, содержащих теоретическое обоснование идей реформатора.

Бразильский предприниматель Рикардо Сэмлер (родился в 1959), как и многие другие руководители, иногда задумывался о том, что произойдет с его компанией, если его, не дай Бог, сшибет грузовик. В одну из февральских ночей он узнал об этом на практике. Его компания Semco Group, расположенная в Сан Паоло в Бразилии, продолжала работать без сбоев в течение всех месяцев, которые он провел в больнице, сначала в реанимации, а потом – приходя в себя после многочисленных операций: у него была сломана шея и сильно повреждено лицо. Все цифры сходились, сделки заключались – работа компании шла своим обычным путем.

Стоит отметить, что к этому моменту уже существовала управленческая «Теория Y» Дугласа МакГрегора, истоком которой в историческом масштабе можно считать идеи Роберта Оуэна. Суть этой теории в том, что для повышения эффективности труда не достаточно метода «кнута и пряника», наоборот — стоит давать подчинённым больше самостоятельности в решении вопросов оперативного и тактического уровней.

Выводы, которые сделал из своего опыта Рикардо Сэмлер, гораздо радикальнее — контроль вообще не нужен. На его насосной станции действует принцип «делай всё, что считаешь нужным». Более того, Сэмлер позволил работникам самим выбирать себе начальников.

Как и Оуэна, элита современного общества не поняла и не приняла Сэмлера. Утверждается, что организацией труда, основанной на самоконтроле, Сэмлер подрывает менеджерский авторитет. Иные предвещают ему и его компании скорый крах. Однако Semco Group пережила политические и экономические кризисы, приведшие к банкротству крупных банков и разрушению многих успешных компаний Бразилии.

Рикардо Сэмлер, как и Роберт Оуэн — социалист по духу и идеям. Но при этом оба — предприниматели, собственники, капиталисты, эксплуататоры. Либеральная капиталистическая система не помешала им проводить свои эксперименты, мешала(ет) лишь косность общества, его естественный консерватизм. Позже социальные новшества Оуэна были осмыслены и частично использованы ненавистным социалистами капитализмом — либо самостоятельно, либо под нажимом зарождённых Оуэном профсоюзов, которые в начале 20-го века выполняли своё предназначение и ещё не успели превратиться в фикцию и бесполезный придаток. А Сэмлер реализовал эти идеи в полной мере гораздо успешнее своего исторического аналога.

Кажущиеся утопичными идеи коммунистического совместного труда вполне реализуемы, при том, что интересно, реализуемы в рамках существующей капиталистической системы. Капитализм не отменяет коммунизм. Социалисты могут не просто существовать в условиях рыночных отношений, но и активно улучшать либеральное общество. Обратное утверждать крайне сложно, учитывая опыт построения тоталитарного социалистического государства в нашей стране, когда социализм агрессивно подавлял самые зачатки либеральных идей.

При этом социалисты продолжают обвинять сторонников либеральных преобразований в грехах тех представителей капитализма, кто далёк от либеральных идей и давно и плотно сросся с бюрократическим государством «социального обеспечения».

Такие разные анархисты

В предыдущей статье я упомянул о двух противоположных течениях анархистской мысли, дав им символические характеристики. Правый анархизм я окрестил сторонниками денег, а левый — сторонниками коммун. Почему так и в чём заключается их конфликт?

Как я уже упоминал, социалисты и анархо-коммунисты предлагали(ют) одно и то же устройство общества: мир без государственного принуждения и господства капитала, добровольные объединения трудящихся для совместного труда и творчества, коллективное принятие решений с учётом мнений всех членов общества, и так далее. Отличие  между ними заключается в методах достижения желаемого результата. Социалисты предлагали начать с отмены частной собственности, а государство в дальнейшем отпадёт за ненадобностью. Анархисты же рассудили, что государство сам собой никуда не отпадёт и свою власть не отдаст, следовательно, начинать нужно с него.

А вот по поводу того, почему и как избавляться от государства, и что, собственно, делать потом, мнения разделились.

Большинство левых анархистов призывают к революции и принуждению общества к отказу от института государства вплоть до физического уничтожения чиновников и зданий, в которых располагаются органы госуправления. Более сдержанные мыслители предлагают использовать профсоюзы как революционные организации (анархо-синдикализм) или сразу создавать альтернативное общество, которое бы вытеснило власть государства и капитала: сквотирование пустующих зданий, создание «свободных рынков» (безденежный обмен), DIY-музыка и литература (самиздат), низовая самоорганизация и гражданское неповиновение.

Коллективисты предлагают отказаться от неё и создать общинную, общественную собственность или отказаться от такого понятия вообще. Труд должен быть совместным, как в семье или современных организациях (только без директоров). Воспитанием и обучением детей должны, как и в старь, заниматься родители, благо развитие информационных технологий расширили возможности самостоятельного обучения до бесконечности. Защита от посягательств внешних и внутренних врагов и преступников, если такие останутся, обеспечивается добровольными ополченцами, дружинниками. Общие вопросы должны решаться общим обсуждением, не исключено голосование и другие прелести прямой демократии.

Впрочем, помимо коллективной жизни в общине, возможно и индивидуальное существование — например, в сельской местности, на самообеспечении, кормиться с земли. Однако, чтобы индивид мог спокойно кормиться с этой земли, должен существовать институт частной собственности, иначе не избежать ему набегов от других свободных индивидов и не видать своего урожая.

Проблема левых анархистов в том, что они стремятся сразу перескочить в коммунизм, решая обе проблемы сразу: государственное насилие и господство капитала. Они хотят сразу построить коммунизм, бесплатно трудиться и жить в коммунах под защитой народных дружин. С точки зрения как анархо-капиталистов, так и простых обывателей, это выглядит очень дико и инфантильно.

Правые анархисты в этом вопросе более последовательны. Анархо-капиталисты своей целью ставят прежде всего низвержение государства. Но исчезновение государства не означает исчезновение капитала, бизнеса, в том числе, корпораций различных размеров. Функции, которые выполняет государство в нашем мире, с точки зрения правых анархистов и либертарианцев, очень важны. Однако государство является монополией по реализации этих функций, что приводит к известным последствиям: монополистский уровень цен на услуги, низкое качество их исполнения, низкая эффективность управления и очень медленное развитие. В анархо-капиталистической модели общества функции государства выполняют частные компании. Платные здравоохранение и образование уже сейчас существуют и предоставляют несравнимо более высокий уровень качества, чем государственные предприятия. Функцию социального и пенсионного обеспечения государство уже отдаёт — негосударственным пенсионным фондам и страховым компаниям. Если страховые компании объединить с частными охранными предприятиями, то мы получим модель «минимального государства», которое вместо налогов собирает страховые взносы или оплату услуг по защите прав.

Некоторые правые анархисты и радикальные либертарианцы видят разрушение государства как естественный процесс, наступление которого — лишь вопрос времени. Другие пытаются подтолкнуть его через либеральные и либертарные реформы — децентрализация и развитие федерализма, дерегулирование и приватизация, развитие свободного рынка и конкуренции. Ну есть и те, кто призывают к гражданскому неповиновению, уходу от уплаты налогов.

У индивидуалистов место государства-монополиста займут его конкурирующие версии. Их называют по-разному: «охранные службы», «страховые компании», «провайдеры сотовой государственности», и так далее. В таком мире нет места демократии, даже прямой, здесь каждый за себя решает сам, голосуя рублём, выбирая ту или иную компанию, которая будет проводить определённую политику по отношению к своим членам и к другим компаниям. Голосовать рублём можно за школы и клиники, дающие лучшее образование и заботу о здоровье. Можно даже выбирать поставщиков газа, электричества, воды, телефонной связи, почтовых и транспортных услуг — в отсутствие государственного лицензирования «естественные» монополии окажутся вовсе не естественными и даже на железной дороге появится множество мелких фирм, предоставляющих те же услуги, что и государственная ж/д монополия, только за меньшие деньги и с лучшим качеством.

Возвращаясь к идее о самообеспечении, можно сказать, что и в таком мире можно жить без денег, питаясь исключительно со своего огорода, защищая свои права собственности личным оружием. Но разумнее всего часть урожая продавать, а вырученные деньги отдавать в виде налога страхового взноса какому-нибудь мини-государству.

С точки зрения социалистов и анархо-коммунистов, позиция правых анархистов является неполной, урезанной, трусливой — вместо радикального переустройства мира предлагается лишь косметический ремонт — ведь сохраняется частная собственность и эксплуатация работника капиталистом (пусть в либертарианском мире она и добровольная — это всё равно эксплуатация). Вместо уничтожения одного государства, их создаётся несколько. Власть добровольно передаётся корпорациям.

Лично я вижу наиболее реалистичным такой сценарий: социальное государство -> либеральное государство -> либертарное (минархистское) минимальное государство -> либертарное анархо-капиталистическое общество -> (анархо-)коммунизм. Анархо-коммунисты предпочитают сразу перескочить из точки А в точку Б минуя дорогу, что, на мой пессимистичный взгляд, довольно наивно.

Upd.: Под реалистичным сценарием я подразумеваю порядок смены общественного строя, но имею ввиду разные промежутки времени и число промежуточных форм. В частности, я имею ввиду, что коммунизм возможен не раньше уничтожения государства и перехода к либертарному обществу.  А что должно произойти, чтобы основанное на господстве частной собственности общество вдруг стало коммунистически антикапиталистическим, и каким путём будет происходить такой переход — этого я сказать не могу.

Современное социальное государство пенсионного обеспечения, доказав свою несостоятельность, в результате реформ превращается в правовое государство свободного рынка, затем, например ради снижения затрат (при тех же налогах), приватизирует часть своих функций. С этого момента общество или само катится в анархию или его подталкивают туда либертарии и анархисты, государство-монополиста так или иначе ликвидируют (разгневанные массы/заинтересованные элиты) и на сцену вступают конкурентоспособные сетевые мини-государства и наступает анархо-капитализм. И уже в дальнейшем, когда общество будет более готово (чем сейчас) отказаться от частной собственности и денежного обмена, может наступить коммунизм, хотя не обязательно в той форме, как её видят современные анархисты.

В общем, камнем преткновения между анархистами является вопрос о собственности. Впрочем, более глубинные причины возникновения различных предпочтений в этом вопросе можно искать в психологии. И хотя анархист всегда против государства, он не обязательно против коллектива. Но он в первую очередь за личность, чьи интересы государство редко когда по-настоящему защищает.